hovan: (Венька)
С подачи братца поучаствовал в проекте «Читаем классиков! Играем в классиков!» Он даже успел запечатлеть мою декламацию Михаила Кузмина на видео.



Должен отметить, что я впервые был в Музее Городской Скульптуры, и он мне понравился. И антуражем снаружи (скульптурами), и оригинальными выставками (сейчас на 2-м этаже - Карамзин в Швейцарии), и весьма качественно проведённым перформансом с "классиками". Впрочем, он ещё не закончился. Рекомендую.

немногофото... )
hovan: (Венька)
by Marie-Robin
Вскоре - вещь неслыханная! - Арамис расстегнул два крючка своего камзола. Увидав это, Портос расстегнул на своём все до последнего.

(А.Дюма, «Двадцать лет спустя», 1845)

Чехов жив

Sunday, May 1st, 2016 06:39 pm
hovan: (Венька)
Почему Чехов жив (почти, как Цой)? Потому что он вечен. Точнее, он повторяется. Точнее, не он, а его сюжеты, которые суть не трагедии и не комедии, и не драмы, а всё это вместо взятое, как и положено в настоящей жизни. Всего лишь век (или целый век) прошёл после "Вишнёвого сада", а он снова с нами. Потрясающий и недооценённый, возможно, лучший фильм Сергея Снежкина «Цветы календулы» - что называется, обязателен к просмотру. Тут всё про нас.



Трэйлер, как водится, субъективный. Ибо доселе никто не озаботился. Да, и отдельная радость - за Ксению Раппопорт. По мне так - лучшая её роль. Остальных не упоминаю, но там все сработали великолепно.
hovan: (Венька)
И вот экзекуция начиналась! Никаких перебоев в работе машины никогда не бывало. Некоторые и вовсе не глядели на машину, а лежали с закрытыми глазами на песке. Все знали: сейчас торжествует справедливость. В тишине слышны были только стоны осужденного, приглушенные войлоком. Нынче машине уже не удаётся выдавить из осужденного стон такой силы, чтобы его не смог заглушить войлок, а тогда пишущие зубья выпускали едкую жидкость, которую теперь не разрешается применять. Ну а потом наступал шестой час! Невозможно было удовлетворить просьбы всех, кто хотел поглядеть с близкого расстояния. Комендант благоразумно распоряжался пропускать детей в первую очередь. Я, по своему положению, конечно, всегда имел доступ к самой машине. Я часто сидел вон там на корточках, держа на каждой руке по ребенку. Как ловили мы выражение просветленности на измученном лице, как подставляли мы лица сиянию этой наконец-то достигнутой и уже исчезающей справедливости! Какие это были времена, дружище!

(Ф.Кафка, «В исправительной колонии», 1914)

hovan: (Венька)
- Умерла Клавдия Ивановна, - сообщил заказчик.
- Ну, царствие небесное, - согласился Безенчук. - Преставилась, значит, старушка... Старушки, они всегда преставляются... Или богу душу отдают - это смотря какая старушка. Ваша, например, маленькая и в теле - значит, преставилась. А, например, которая покрупнее да похудее - та, считается, богу душу отдает...
- То есть как это считается? У кого это считается?
- У нас и считается. У мастеров. Вот вы, например, мужчина видный, возвышенного роста, хотя и худой. Вы, считается, ежели, не дай бог, помрёте, что в ящик сыграли. А который человек торговый, бывшей купеческой гильдии, тот, значит, приказал долго жить. А если кто чином поменьше, дворник, например, или кто из крестьян, про того говорят: перекинулся или ноги протянул. Но самые могучие когда помирают, железнодорожные кондуктора или из начальства кто, то считается, что дуба дают. Так про них и говорят: "А наш-то, слышали, дуба дал".
Потрясенный этой странной классификацией человеческих смертей, Ипполит Матвеевич спросил:
- Ну, а когда ты помрёшь, как про тебя мастера скажут?
- Я-человек маленький. Скажут: "гигнулся Безенчук". А больше ничего не скажут.

(И.Ильф, Е.Петров, «Двенадцать стульев», 1927)


P.S. Жаль, что эта чудесная классификация не попала ни в одну из экранизаций.
hovan: (Венька)
Арменак подъехал к дому Терматеузовых на рыжем скакуне. Там он прислонил скакуна к забору и воскликнул:
— Беглар Фомич! У меня есть дело к тебе!
Был звонкий июньский полдень. Беглар Фомич вышел на крыльцо и гневно спросил:
— Не собираешься ли ты похитить мою единственную дочь?
— Я не против, — согласился дядя.
— Кто её тебе рекомендовал?
— Саркис рекомендовал.
— И ты решил её украсть?
Дядя кивнул.
— Твёрдо решил?
— Твёрдо.
Старик хлопнул в ладоши. Немедленно появилась Сирануш Бегларовна Терматеузова. Она подняла лицо, и в мире сразу же утвердилось ненастье её тёмных глаз. Неудержимо хлынул ливень её волос. Побежденное солнце отступило в заросли ежевики.
— Желаю вам счастья, — произнес Беглар, — не задерживайтесь. Погоню вышлю минут через сорок. Мои сыновья как раз вернутся из бани. Думаю, они захотят тебя убить.
— Естественно, — кивнул Арменак. Он шагнул к забору. Но тут выяснилось, что скакун околел.
— Ничего, — сказал Беглар Фомич, — я дам тебе мой велосипед.
Арменак посадил заплаканную Сирануш на раму дорожного велосипеда. Затем сказал, обращаясь к Беглару:
— Хотелось бы, отец, чтобы погоня выглядела нормально. Пусть наденут чистые рубахи. Знаю я твоих сыновей. Не пришлось бы краснеть за этих ребят.
— Езжай и не беспокойся, — заверил старик, — погоню я организую.
— Мы ждём их в шашлычной на горе.

(С.Довлатов, «Когда-то мы жили в горах», 1985)

БоржомЪ

Thursday, November 12th, 2015 01:14 pm
hovan: (Венька)
— Главное, — сказал Шаповалов, — не падать духом. Ну, выпили. Ну, перешли границу. Расскажем всё чистосердечно, может, и простят...
— Я хочу домой, — сказал Чикваидзе. — Я не могу жить без Грузии!
— Ты же в Грузии сроду не был.
— Зато я всю жизнь щи варил из боржоми.
Друзья помолчали. Мимо с грохотом проносились трамваи. Тихо шептались постаревшие за ночь газеты.
— Обрати внимание! — закричал Чикваидзе. — Вот изверги! Чернокожего повели линчевать!
И верно. По людной улице, возвышаясь над толпой, шёл чернокожий. Его крепко держали под руки две стройные блондинки...

(С.Довлатов, «Эмигранты», 1985)

hovan: (Венька)
По дороге медленно шёл киномеханик Гиго Зандукели с трофейной винтовкой. Тридцать шесть лет оружие пролежало в земле. Его деревянное ложе зацвело молодыми побегами. Из дула торчал георгин.
Завидев Натэллу с Пирадзе, Гиго остановился. Винтовку он теперь держал наперевес.
— Вы пришли, чтобы убить меня, Гиго Рафаэлевич? — спросила Натэлла.
— Есть маленько, — ответил Гиго.
— Все только и делают, что убивают меня. То вы, Арчил, то вы, Гиго! Лишь аспирант Рабинович Григорий тихо пишет свою диссертацию о каракатицах. Он — настоящий мужчина. Я дала ему слово...
Тут вмешался Пирадзе:
— Кто дал тебе право, Гиго, убивать Бокучаву Натэллу?
— А кто дал это право тебе? — спросил Зандукели. Одновременно прозвучали два выстрела. Грохот, дым, раскатистое эхо. Затем — печальный и укоризненный голос Натэллы:
— Умоляю вас, не ссорьтесь. Будьте друзьями, Гиго и Арчил!

(С.Довлатов, «Блюз для Натэллы», 1985)



hovan: (Венька)
Прихожу я на работу. Останавливает меня коллега Барабанов.
— Вчера, — говорит, — перечитывал Кафку. А вы читали Кафку?
— К сожалению, нет, — говорю.
— Вы не читали Кафку?
— Признаться, не читал.
Целый день Барабанов косился на меня. А в обеденный перерыв заходит ко мне лаборантка Нинуля и спрашивает:
— Говорят, вы не читали Кафку. Это правда? Только откровенно. Всё останется между нами.
— Не читал, — говорю.
Нинуля вздрогнула и пошла обедать с коллегой Барабановым... Возвращаясь с работы, я повстречал геолога Тищенко. Тищенко был, по обыкновению, с некрасивой девушкой.
— В Ханты-Мансийске свободно продается Кафка! — издали закричал он.
— Чудесно, — сказал я и, не оглядываясь, поспешил дальше.
— Ты куда? — обиженно спросил геолог.
— В Ханты-Мансийск, — говорю.
Через минуту я был дома. В коридоре на меня обрушился сосед-дошкольник Рома. Рома обнял меня за ногу и сказал:
— А мы с бабуленькой Кафку читали!
Я закричал и бросился прочь. Однако Рома крепко держал меня за ногу.
— Тебе понравилось? — спросил я.
— Более или менее, — ответил Рома.
— Может, ты что-нибудь путаешь, старик?
Тогда дошкольник вынес большую рваную книгу и прочёл:
— РУФКИЕ НАРОДНЫЕ КАФКИ!
— Ты умный мальчик, — сказал я ему, — но чуточку шепелявый. Не подарить ли тебе ружьё?
Так я и сделал...

(С.Довлатов, «Хочу быть сильным», 1985)

hovan: (Венька)
Потом состоялась дискуссия. Каждому участнику было предоставлено семь минут. Наступила очередь Ковригина. Свою речь он посвятил творчеству Эдуарда Лимонова. Семь минут Ковригин обвинял Лимонова в хулиганстве, порнографии и забвении русских гуманистических традиций. Наконец ему сказали:
— Время истекло.
— Я ещё не закончил.
Тут вмешался аморальный Лимонов:
— В постели можете долго не кончать, Рувим Исаевич. А тут извольте следовать регламенту.
Все закричали:
— Не обижайте Ковригина! Он такой ранимый!
— Время истекло, — повторил модератор.
Ковригин не уходил.
Тогда Лимонов обратился к модератору:
— Мне тоже полагается время?
— Естественно. Семь минут.
— Могу я предоставить это время Рувиму Ковригину?
— Это ваше право.
И Ковригин ещё семь минут проклинал Лимонова. Причём теперь уже за его счёт.

(С.Довлатов, «Филиал», 1987)

hovan: (Венька)
И, оттолкнув диспетчера, склонился над мигающими лампочками пульта. Микрофон в его руке напоминал фужер. Причём фужер с каким-то дьявольским, целительным напитком. Медленно, отчетливо и внятно Рафа произнес:
— Внимание! Внимание! Внимание!
Затем он выждал паузу и начал:
— Братья!..
И через секунду:
— Слушайте меня! У микрофона Рафаэль Хосе Белинда Чикориллио Гонзалес!..
В голосе его теперь звучали межпланетные космические ноты:
— Все, кто на трассе! Все, кто на трассе! Все, кто на трассе, с пассажиром или без. С хорошей выручкой или пустым карманом. С печалью в сердце или радостной улыбкой на лице... К вам обращаюсь я, друзья мои!..
Всё шире разносился его голос над холмами. Разрывными пулями неслись в эфир слова:
— Исчез зелёный попугай! Ловите попугая! Отзывается на клички: Стари Джопа, Пос, Мьюдилло и Засранэс...
Рафаэль упорно и настойчиво твердил:
— Исчез зеленый попугай! Ловите попугая!..
Что-то странное происходило в нашем замечательном районе. Вдоль по улицам неслись десятка три автомашин с зажженными мерцающими фарами. Сирены выли не переставая. Рафаэль, склонившийся над пультом, черпал информацию:
— Алло! Я — тридцать восемь, два, одиннадцать. Сворачиваю на Континентал. Вижу под углом три четверти зелёный неопознанный объект... Простите, босс, но это светофор!..
— Хай! Я — Лу Рамирес. Следую по Шестьдесят четвёртой к "Александерсу ". В квадрате "ноль один" — зелёная стремительная птица. Вышел на преследование... Догоняю... О, каррамба! Это "Боинг Ал Италиа"...
— Эй, босс! Я — Фреди Аламо, двенадцать, сорок шесть. Иду по Елоустоун к Джуэл авеню. Преследую двух чудных филиппинок. Жду вас, босс!.. Что?.. Попугай? Тогда меняю курс на запад...
Час спустя все магистрали Форест-Хиллса были полностью охвачены дозорами. Отчеты поступали беспрерывно:
— Босс! Оно зелёное и лает! Думаю, что это крашеная такса!..
— Босс! Я задержал его и посадил в багажник. Крупный говорящий попугай. Конкретно, говорит, что он — Моргулис...
— Босс! Как насчет павлина?.. Что? Откуда я звоню? Из зоосекшн в Медоу-парке...

(С.Довлатов, «Иностранка», 1986)

О вшах

Tuesday, October 13th, 2015 02:27 pm
hovan: (Венька)
– А ты их видел? – спросил писатель.
– Кого?
– Кого. Да вшей. Что ты знаешь о них?
– Ничего. Они слишком маленькие. Их почти не видно.
– А для чего, по-твоему, существует микроскоп?
– Как это – микроскоп?
– Такой прибор, который всё на свете увеличивает. Через него можно разглядывать вшей целыми днями. Жаль, что я оставил его в Нью-Йорке.
– Значит, ты их видел?
– Ещё бы. Я же говорю – целыми днями разглядывал, оторваться не мог.
– Ну и как?
– Впечатление, доложу тебе, самое благоприятное. Это крошечные, тихие, хорошо воспитанные букашки. У них большие синие глаза. Они не шумят. Не повышают голоса. А главное, каждый из них занимается своим делом.
– Да, но они кусаются.
– Иногда. Когда их выводят из равновесия. Что называется, в порядке самозащиты...
Ариэль, затаив дыхание, слушал. Григорий Борисович рассказывал ему о маленькой процветающей стране. Пока не раздался крик:
– Арик! Ты где? Кура стынет...
– Мама, – с лёгкой досадой произнес Ариэль. И затем: – Я ещё погуляю.
В ответ раздалось:
– Арик! Если мама сказала – ноу, то это значит – ноу!
– Кура стынет, – грустно повторил мальчик.
– В такую жару, – удивился Григорий Борисович, – странно... Ей можно только позавидовать.

(С.Довлатов, «Ариэль», 1990)

hovan: (Венька)

Вечером Лиза сидит у него в гостинице. Головкер снимает трубку:
- Шампанского.
Затем:
- Ты полистай журналы, я должен сделать несколько звонков. Хэлло, мистер Беляефф! Головкер спикинг. Представитель "Дорал эдженси"...
Шампанское выпито. Лиза спрашивает:
- Мне остаться?
Он - мягко:
- Не стоит. В этой пуританской стране...
Лиза перебивает его:
- Ты меня больше не любишь?
Головкер:
- Не спрашивай меня об этом. Слишком поздно...
Вот они идут по набережной. Заходят в Эрмитаж. Разглядывают полотна итальянцев. Головкер произносит:
- Я бы купил этого зеленоватого Тинторетто. Надо спросить - может, у большевиков есть что-то для продажи?..

(С.Довлатов, «Встретились, поговорили», 1988)

hovan: (Венька)
И вот Раиса отравилась. Целый день все ходили мрачные и торжественные. Разговаривали тихими, внушительными голосами. Воробьёв из отдела науки сказал мне:
— Я в ужасе, старик! Пойми, я в ужасе! У нас были такие сложные, запутанные отношения. Как говорится, тысяча и одна ночь... Ты знаешь, я женат, а Рая человек с характером... Отсюда всяческие комплексы... Надеюсь, ты меня понимаешь?..
В буфете ко мне подсел Делюкин. Подбородок его был запачкан яичным желтком. Он сказал:
— Раиса-то, а?! Ты подумай! Молодая, здоровая девка!
— Да, — говорю, — ужасно.
— Ужасно... Ведь мы с Раисой были не просто друзьями. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я говорю? У нас были странные, мучительные отношения. Я — позитивист, романтик, где-то жизнелюб. А Рая была человеком со всяческими комплексами. В чём-то мы объяснялись на разных языках...
Даже Сидоровский, наш фельетонист, остановил меня:
— Пойми, я не религиозен, но всё-таки самоубийство — это грех! Кто мы такие, чтобы распоряжаться собственной жизнью?!. Раиса не должна была так поступать! Задумывалась ли она, какую тень бросает на редакцию?!
— Не уверен. И вообще, при чём тут редакция?
— У меня, как это ни смешно, есть профессиональная гордость!
— У меня тоже. Но у меня другая профессия.
— Хамить не обязательно. Я собирался поговорить о Рае...
— У вас были сложные, запутанные отношения?
— Как ты узнал?
— Догадался...

(С.Довлатов, «Чемодан», 1986)

hovan: (Венька)
В холле было пусто. Рейнхард возился с калькулятором.
- Я хочу заменить линолеум, - сказал он.
- Неплохая мысль.
- Давай выпьем.
- С удовольствием.
- Рюмки взяли парни из чешского землячества. Ты можешь пить из бумажных стаканчиков?
- Мне случалось пить из футляра для очков.
Рейнхард уважительно приподнял брови. Мы выпили по стакану бренди.
- Можно здесь и переночевать, - сказал он, - только диваны узкие.
- Мне доводилось спать в гинекологическом кресле.
Рейнхард поглядел на меня с ещё большим уважением. Мы снова выпили.
- Я не буду менять линолеум, - сказал он. - Я передумал, ибо мир обречен.
- Это верно, - сказал я.
- Семь ангелов, имеющие семь труб, уже приготовились.
Кто-то постучал в дверь.
- Не открывай, - сказал Рейнхард, - это конь бледный... И всадник, которому имя - смерть.
Мы снова выпили.
- Пора, - говорю, - мама волнуется.
- Будь здоров, - с трудом выговорил Рейнхард, - чао. И да здравствует сон! Ибо сон - бездеятельность. А бездеятельность - единственное нравственное состояние. Любая жизнедеятельность есть гниение... Чао!..
- Прощай, - сказал я, - жизнь абсурдна! Жизнь абсурдна уже потому, что немец мне ближе родного дяди...

(С.Довлатов, «Наши», 1983)

hovan: (Венька)

Беседовали мы с ним всего раза два. Помню, Миша говорил (текст слегка облагорожен):
- Я пацаном был, когда здесь немцы стояли. Худого не делали, честно скажу. Кур забрали, свинью у деда Тимохи... А худого не делали. И баб не трогали. Те даже обижаться стали... Мой батя самогонку гнал. На консервы менял у фашистов... Правда, жидов и цыган они того...
- Расстреляли?
- Увезли с концами. Порядок есть порядок...
- А ты говоришь, худого не делали.
- Худого, ей-богу, не делали. Жидов и цыган - это как положено...
- Чем же тебе евреи не угодили?
- Евреев уважаю. Я за еврея дюжину хохлов отдам. А цыган своими руками передушил бы.
- За что?
- Как за что?! Во дает! Цыган и есть цыган...

(С.Довлатов, «Заповедник», 1983)

hovan: (Венька)
«Впереди шёл инструктор Пахапиль с Гаруном. В руке он держал брезентовый поводок. Закуривая и ломая спички, он что-то говорил по-эстонски. Всех собак на питомнике Густав учил эстонскому языку. Вожатые были этим недовольны. Они жаловались старшине Евченко: "Ты ей приказываешь - к ноге! А сучара тебе в ответ - нихт ферштейн!"
Инструктор вообще говорил мало. Если говорил, то по-эстонски. И в основном не с земляками, а с Гаруном. Пёс всегда сопровождал его. Пахапиль был замкнутым человеком. Осенью на его имя пришла телеграмма. Она была подписана командиром части и секретарём горисполкома Нарвы: "Срочно вылетайте регистрации гражданкой Хильдой Кокс находящейся девятом месяце беременности".
Вот так эстонец, думал я. Приехал из своей Курляндии. Полгода молчал, как тургеневский Герасим. Научил всех собак лаять по-басурмански. А теперь улетает, чтобы зарегистрироваться с гражданкой, откликающейся на потрясающее имя - Хильда Кокс.
В тот же день Густав уехал на попутном лесовозе. Месяц скулил на питомнике верный Гарун. Наконец Пахапиль вернулся. Он угостил дневального таллиннской "Примой". Сшибая одуванчики новеньким чемоданом, подошёл к гимнастическим брусьям. Сунул руку каждому из нас.
- Женился? - спросил его Фидель.
- Та, - ответил Густав, краснея.
- Папочкой стал?
- Та.
- Как назвали? - спросил я. Мне в самом деле было интересно, как назвали ребенка.
- Как назвали младенца? - спрашиваю. Густав взглянул на меня и потушил сигарету о каблук:
- Тёрт ефо снает...»

(С.Довлатов, «Зона», 1965)

hovan: (Венька)
Теперь переезд этот ничего не значит для путешественника, да и он совершается совсем не в том месте, где мы перебирались из страны "неба, елей и песку" в страну украинских черешен. Железная дорога оставила далеко в бок характерную местность тогдашней переправы и получившую очень характерное название "Пьяная балка". Здесь на одном пологом скате была великорусская, совершенно разорённая, деревушка с раскрытыми крышами и покосившимися избами, а на другом немножко более крутом и возвышенном берегу чистенький, как колпик, малороссийский хуторок. Их разделяла только одна "Пьяная балка" и соединял мост.

Затем у них все условия жизни были одни и те же: один климат, одна почва, одни перемены погоды; но на орловской, то есть на великорусской, стороне были поражающие нищета и голод, а на малорусской, или черниговской, веяло иным. Малороссийский хутор процветал, великорусская деревня извелась вконец - и невозможно было решить: чего ещё она здесь держится? В этой деревне ни один проезжий или прохожий не останавливались - как потому, что здесь буквально не было житья в человеческом смысле, так и потому, что всё население этих разоренных дворов пользовалось ужаснейшею репутациею.

По одну сторону "Пьяной балки" была дорогая и скверная откупная водка, по другую дешёвая и хорошая. На самом мосту стоял кордон, бдительно наблюдавший, чтобы великоруссы не проносили к себе капли малороссийской водки. Но проносить её в желудке кордон не мог возбранить...

(Н.С.Лесков, «Детские годы», 1874)

hovan: (Венька)

...выпускающий редактор на свинцовом столе верстал вторую полосу с телеграммами "По Союзу республик". Одна гранка попалась ему на глаза, он всмотрелся в неё через пенсне... На узенькой полоске сырой бумаги было напечатано:
"Грачевка, Смоленской губернии. В уезде появилась курица величиною с лошадь и лягается, как конь. Вместо хвоста у неё буржуазные дамские перья".

(М.Булгаков, «Роковые яйца», 1924)

hovan: (Венька)

- "Я был с Прасковьей Федоровной на берегу Ганга, и там меня осенило. Дело в том, что Вешнякова не должна выходить из средних дверей, а сбоку, там, где пианино. Пусть не забывает, что она недавно лишилась мужа и из средних дверей не решится выйти ни за что. Она идёт монашеской походкой, опустив глаза долу, держа в руках букетик полевой ромашки, что типично для всякой вдовы..."
- Боже! Как верно! Как глубоко! - вскричала Вешнякова. - Верно! То-то мне было неудобно в средних дверях.
- Погодите, - продолжала Торопецкая, - тут есть ещё, - и прочитала: - "А впрочем, пусть Вешнякова выходит, откуда хочет! Я приеду, тогда всё станет ясно. Ганг мне не понравился, по-моему, этой реке чего-то не хватает..." Ну, это к вам не относится, - заметила Поликсена.
- Поликсена Васильевна, - заговорила Вешнякова, - напишите Аристарху Платоновичу, что я безумно, безумно ему благодарна!

(М.Булгаков, «Театральный роман», 1937)

April 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112 1314 15
161718192021 22
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Expand Cut Tags

No cut tags